ПРАЗДНИК НА РОДИНЕ

Среди нашей жизни, заполненной событиями, имеющими политическое и государственное значение, никто, понятно, не заметил крошечного события происшедшего в Глинковском районе на Смоленщине, где минувшим сентябрем люди отпраздновали шестидесятую годовщину освобождения от немецко-фашистских захватчиков. Да и я, закопанный в повседневные дела, ничего бы не вспомнил, если бы не робкий звоночек от земляков с приглашением приехать на торжество. Все-таки, родина отцов. И вот чудо, сам бы не поверил, но бросил все дела и поехал. Хочу пояснить. Деревня, которой уже ныне нет, называлась Радино, - родина моих отцов. Там, на окраине соседней деревни Белый Холм - могилы деда с бабкой. Отец, переиначивая знаменитую песню, когда мы везли кресты на багажнике машины в родную деревеньку, чтобы поставить на могиле бабки и деда, пел: "С чего начинается Радино-С Смоленска оно начинается"! Бабушка моя, Варвара Семеновна, погибла в сорок первом году. Фашисты сожгли избы и выгнали жителей в лес. Там, в наскоро вырытом окопчике, бабушка, залитая осенним дождем, и скончалась. А захоронила ее ночью соседка, она и показала могилу. А у самой соседки немцы расстреляли двоих детей. Конечно, хотел я повидаться с двоюродным братом Валентином, в прошлом рекордсменом по конькам, ныне профессором. А судьба у нас схожа: он в годы войны пережил здесь, на Смоленщине, весь ужас оккупации, на фронте погиб его отец. Мой же отец, слава Богу, пройдя всю войну, вернулся. И тем мы с сестрой, потерянные в далеких детдомах, выжили. Мой отец не освобождал Смоленщину, но страну он защитил. А вот наш знаменитый земляк Александр Трифонович Твардовский, с ним мой отец в детстве посещал одну школу, освобождал эти места. Однажды у знакомого писателя на стене я увидел фотографию: Твардовский в шинели, скорбно опустив голову, стоит на пепелище уничтоженного войной отцовского дома. Пожалуй, ни один поэт с такой потрясающей силой не отразил тогдашнюю народную беду. Его стихи о войне, особенно "Василия Теркина", я когда-то знал наизусть- Ни одна область России не претерпела от войны столько, сколько моя Смоленщина. На западном пограничном краю нашей страны она во все времена первой принимала удары от недругов, приходивших с запада. А в эту, минувшую, войну, очевидцы мне рассказывали, зарево горевшего Смоленска было видно за сотню километров: людям казалось, что наступил конец света. Но и здесь, в деревнях, война творила свое беспощадное дело. Меня поразило, что и через три, и через четыре десятка лет о войне мои земляки говорили так, будто она произошла вчера - такую незаживающую рану оставила она в душе каждого смолянина. Да посчитайте сами: в том же Глинковском районе было до войны сорок тысяч жителей, ныне осталось шесть-семь. И так по всей области. Она до сих пор не набрала довоенный уровень населения. Ну а символом жестокости стала деревня Ляхово: фашисты сожгли в ее домах 384 человека, в основном стариков, женщин и детей. Да что тут говорить - в моих родных краях даже последние отморозки не рискнут праздновать день рождения Гитлера- В общем, я поехал. Не надо говорить, встречи на родине особенно трогают. А тут еще дети на центральной площади встретили хлебом с солью и под гармошку (играла женщина) спели старинную приветственную песню. Потом возлагали венки к могиле неизвестного солдата. Мне приходилось участвовать в подобном ритуале у Кремлевской стены. Здесь, в глубинке, все было, конечно, менее величественно, зато трогательно. Дети, слава Богу, их было много на митинге, пронесли торжественно венок, сплетенный из еловых лап, и положили к подножью памятника, где врезаны в стену сотни имен воинов, отдавших жизнь за освобождение скромной Глинки. Но не все, не все. Вот опять я услышал, что к этому дню собраны останки еще нескольких сотен. Имена на памятнике всякие - русские, украинские, еврейские, грузинские, армянские: когда судьба страны висела на волоске, любое происхождение годилось, это уже потом, в мирное время, стали делить нации на хорошие и сомнительные. Ну, а для тех ветеранов, кто остался в живых, (они стояли тут же, в скромных потертых костюмчиках, но с орденами и медалями), устроили потом в школьном спортивном зале, другого нет, банкетик на деньги здешнего предпринимателя. И звучали фронтовые песни той поры, и люди говорили простые слова о победе. Ибо этот праздник освобождения был здесь не менее значим, чем день Победы, который мы все так почитаем. Не буду рассказывать о многих других событиях. Но об одном скажу. На окраине поселка, в деревеньке Ново-Яковичи, освятили в этот день деревянную часовенку, поставленную на месте уничтоженной в войну церкви. Построил ее тоже здешний предприниматель на свои деньги. Так-то и получается: одни просаживают сотни тысяч в казино, а другие, живущие куда скромней, но поближе к людям, захоранивают останки воинов, помогают ветеранам, строят часовни, чтобы просветлить души, спасти наше общее будущее. А я так твердо убежден: без возрождения окраинных селений, а их тысячи таких, как Глинка, Россия не поднимется. И никакая Москва, сверкающая огнями витрин, ее не спасет. Спасибо тем, кто трудится здесь и это помнит. Значит дело воинов, отдавших жизнь за освобождение края, достойно продолжают их внуки, мои земляки. В душе еще звучали строки Твардовского: "И пусть последний раз сюда зашли мы мимоходом, мы не забудем никогда, что мы отсюда родом"- Уезжая, я еще раз оглянулся на часовню. На пригорке, среди открывающихся до горизонта лесов, она сияла как свечечка, с золотым огоньком на кресте, символизируя будущее этого края. Да и наше общее будущее.
- Только бы не спалили, - пробормотал мой сосед.
- Кто может спалить? - спросил я в тревоге.
- Да кто.-Те, кто пропивает Россию!-
Молюсь за моих смолян и надеюсь: сохранят.